Военный учебно-научный центр военно-воздушных сил «Военно-воздушная академия имени профессора Н. Е. Жуковского и Ю. А. Гагарина»
РЭУ им. Г.В. Плеханова
Москва, г. Москва и Московская область, Россия
ГРНТИ 06.43 Экономическая история
ОКСО 38.00.00 Экономика и управление
ББК 2 ЕСТЕСТВЕННЫЕ НАУКИ
ТБК 7 ОБЩЕСТВЕННЫЕ НАУКИ. ЭКОНОМИКА. ПРАВО.
Регуляторная политика Китая остаётся одной из самых дискуссионных тем в сравнительной политической экономии. В статье предлагается систематический анализ этой системы по девяти критериям: модель регулирования, степень централизации, институциональная структура, набор инструментов, нагрузка на бизнес, цифровая зрелость, секторальные особенности, эффективность и современные тренды. Эмпирическую базу составляют официальные документы, пятилетние планы, отраслевые отчёты и экспертные оценки. Китайскую модель обычно определяют как государственный капитализм, однако она эволюционирует от простого доминирования госкомпаний к более сложной системе, где частный бизнес встроен в партийно-государственные приоритеты через механизмы смешанной собственности и социального кредита. Управление остаётся жёстко централизованным, хотя отдельные пилотные проекты допускают локальные вариации. Ключевые институты - Госсовет, НБК и особенно Государственный комитет по развитию и реформам (NDRC), который совмещает функции планирования, ценообразования и инвестиционного контроля. Инструментарий включает пятилетние планы, госзаказы, квоты и индикативные цены, при этом государственные банки выступают основным каналом финансирования приоритетных отраслей. Регуляторная нагрузка на предпринимателей остаётся высокой, но государство пытается её смягчить через негативные списки и специальные бюро по поддержке частного сектора. Цифровизация регулирования достигла высокого уровня - система социального кредита и единые реестры аккумулируют миллиарды записей, однако их правовая прозрачность вызывает вопросы. Экономические результаты впечатляют: рост, технологическая модернизация, масштабирование инфраструктуры. Правовая же эффективность низка из-за неясных процедур и слабой судебной защиты. В ближайшие годы основными вызовами станут переход к инновационной модели, дальнейшая секьюритизация экономики и попытки совместить дерегулирование с новыми обязательными требованиями. В итоге китайская регуляторная система представляет собой противоречивый, но адаптивный гибрид, чья эволюция будет влиять на глобальные правила игры.
Китай, государственное регулирование, государственный капитализм, пятилетние планы, социальный кредит, NDRC, цифровизация регулирования
Введение
Актуальность сравнительного исследования архитектуры государственного регулирования экономики (ГРЭ) России и Китая обусловлена несколькими группами факторов: геоэкономическими, институциональными и теоретическими. Во-первых, обе страны являются крупнейшими евразийскими экономиками с доминирующей ролью государства, но при этом демонстрируют различные траектории институциональной эволюции. Россия, унаследовавшая от СССР элементы централизованного планирования, в 1990-е годы совершила радикальный переход к рыночной экономике, однако сохранила сильные позиции государства в стратегических отраслях. Китай, напротив, осуществил постепенную трансформацию административно-командной системы в «социалистическую рыночную экономику», где государство сохраняет контроль над «командными высотами», но активно поощряет частное предпринимательство. Сравнение этих двух моделей позволяет ответить на ключевой вопрос политэкономии: может ли сильное государство быть драйвером технологического развития или же оно неизбежно порождает неэффективность и коррупцию. Во-вторых, после 2022 года Россия столкнулась с беспрецедентным санкционным давлением со стороны США, ЕС и их союзников, что потребовало мобилизации всех инструментов ГРЭ для обеспечения макроэкономической стабильности, финансового суверенитета и импортозамещения. Китай, сохраняя внешнюю открытость, одновременно ускорил переход к модели «двойной циркуляции», провозглашённой в 2020 году, с опорой на внутренний рынок, технологический суверенитет и снижение зависимости от внешних шоков. Обе страны в этих условиях демонстрируют усиление государственного вмешательства, но с разными акцентами: Россия делает ставку на оборонно-промышленный комплекс и бюджетное стимулирование, Китай - на селективную промышленную политику и управляемое кредитование. В-третьих, несмотря на различия в политических системах (президентская республика в России и однопартийная система в Китае), обе страны входят в число лидеров по численности населения (Китай - 1,4 млрд человек, Россия - 146 млн) и территории (Россия - 17,1 млн км², Китай - 9,6 млн км²). Их модели ГРЭ демонстрируют как общие черты (централизация принятия решений, госконтроль стратегических отраслей, использование индикативного планирования), так и глубокие различия (в природе фискальной системы, степени независимости центрального банка, подходах к социальной политике и демографическим вызовам). Систематизация этих различий важна не только для академического знания, но и для практической корректировки экономической политики в обеих странах [2, 4, 5, 7].
В контексте российской академической традиции теоретические подходы к государственному регулированию экономики получили развитие в работах, непосредственно сопоставляющих опыт России и Китая. Так, Глазьев с соавторами [1] заложили основы анализа централизованного регулирования технико-экономических систем, показав пределы и возможности государства в управлении технологическим развитием. Котц [3] на основе сравнения переходных периодов России (неолиберальная стратегия) и Китая (государственно-управляемая стратегия) аргументированно обосновал преимущества китайской модели. Яковлев [9], исследуя стимулы в системе государственного управления, выявил ключевое различие между Россией и Китаем в соотношении контрольных и исполнительных функций, что объясняет расхождение в долгосрочной экономической динамике. Цитленок [8] связал неудачу российских реформ со следованием «Вашингтонскому консенсусу», тогда как успех Китая - с приоритетом общенациональных интересов. Сивинцева [6] на эмпирическом материале показала, что, несмотря на общие черты (значительная роль государства, незрелость частного сектора), российская и китайская экономики демонстрируют различную степень эффективности государственного участия. В совокупности эти работы создают необходимую теоретическую базу для сравнительного анализа архитектуры ГРЭ России и Китая, дополняя зарубежные концепции государства-развивателя и неоинституционализма конкретным страновым материалом. В мировой литературе сложились три основных подхода к изучению государственного регулирования экономики в странах с доминирующей ролью государства: теория государственного капитализма (Масгрейв, 2010; Бреммер, 2014) [12, 18, 26], концепция развития государства-развивателя (Джонсон, 1982; Амсден, 1989; Вэйд, 1990) [11, 15, 19], и неоинституциональный подход (Норт, 1990; Асемоглу, Робинсон, 2012) [10, 20]. Применительно к России и Китаю эти подходы дают противоречивые прогнозы: одни авторы предрекают неизбежную стагнацию из-за коррупции и перерегулирования (Шляйфер, 2005; Гурриев, 2019) [23, 24], другие, напротив, видят в китайской модели эффективный механизм преодоления «ловушки среднего дохода» (Родрик, 2016; Линь Ифу, 2020) [16, 17, 22].
Композиция исследования
Цель настоящей работы - провести многофакторный сравнительный анализ государственного регулирования России и Китая по следующим блокам: институциональный фундамент, бюджетно-налоговая политика, денежно-кредитная политика, структурная (промышленная) политика, социальные аспекты ГРЭ на примере пенсионных систем. Эмпирической базой выступают национальные доклады министерств финансов и центральных банков, данные ОЭСР, МВФ, а также аналитические работы российских и зарубежных исследователей за 2024–2026 годы. Объект исследования - система государственного регулирования экономики (ГРЭ) как комплекс институтов, инструментов и механизмов воздействия государства на макроэкономические процессы. Задачи исследования состоят в анализе: институциональный, фискальный, монетарный, социальный, а также анализ структурной политики. Методологическая база: сравнительно-правовой метод (сопоставление институтов и норм); системно-функциональный анализ (выявление роли каждого элемента ГРЭ). статистический и экономико-математический анализ (обработка бюджетных, монетарных и демографических показателей); метод кейс-стади (анализ конкретных реформ и антикризисных мер); контент-анализ (изучение национальных докладов, законов, отчётов ЦБ и Минфинов). Информационная база (источники данных): официальные данные Министерства финансов РФ, Банка России, Социального фонда РФ. официальные данные Министерства финансов КНР, Народного банка Китая, Государственного статистического бюро КНР; доклады международных организаций: ОЭСР (Economic Surveys: China 2025; Russia 2025), МВФ (Article IV Consultation Reports), Всемирный банк (World Development Indicators); международные рейтинги: World Justice Project (Rule of Law Index), Transparency International (Corruption Perceptions Index), UNDP (Human Development Index); аналитические записки российских и зарубежных исследователей (ИКСА РАН, CSIS и др.).
Работа вносит вклад в сравнительную политэкономию, систематизируя эмпирические данные о двух различных типах этатистских моделей (сырьевой государственный капитализм и государственно-рыночный гибрид с социалистической спецификой). Результаты могут быть использованы для дальнейшего теоретического моделирования ГРЭ в странах с формирующимся рынком. Выводы исследования могут быть полезны: для органов государственной власти при корректировке промышленной и социальной политики; для международных организаций (ОЭСР, МВФ, Всемирный банк) при подготовке страновых обзоров; для научного сообщества и преподавателей экономических дисциплин.
Результаты исследования
Институциональный фундамент государственного регулирования экономики
Россия исторически демонстрирует этатистскую модель с сильным влиянием государства. Как отмечено в аналитической работе Горбенко, «модель государственного регулирования может быть охарактеризована как "государственный капитализм" с элементами социальной ориентации» [2]. Государство контролирует стратегические отрасли (энергетика, ОПК, транспортная инфраструктура), использует государственные корпорации (Ростех, Росатом) для реализации промышленной политики. При этом сохраняется рыночный сектор для малого и среднего предпринимательства.
Китай, согласно работе Чуриловой, реализует «государственно-рыночную модель с социалистической спецификой» [7]. Государство сохраняет контроль над «командными высотами» (энергетика, финансы, телекоммуникации) через Комитет по контролю и управлению государственным имуществом (SASAC), но вне стратегических отраслей поощряет рыночную конкуренцию, где частный сектор обеспечивает более 60% ВВП и 70% инноваций [15]. Таким образом, обе модели являются смешанными, однако китайская отличается большей гибкостью и сознательным использованием рыночных механизмов для частного предпринимательства.
Россия - федеративное государство с президентской формой правления, однако ключевые экономические решения принимаются на федеральном уровне. Централизация, по данным Кузьминой, «централизованное - ключевые решения на федеральном уровне, регионы исполняют указания центра» [Кузьмина, 2026]. Китай формально является унитарным государством, но на практике используется модель «фискального федерализма», где провинции обладают значительной экономической самостоятельностью при жестком политическом контроле центра.
Качество институтов существенно различается (табл.1). По Индексу верховенства права Россия набрала 0,41 балла (119-е место из 143), а по Индексу восприятия коррупции Transparency International - 22 балла (157-е место). Китай, согласно данным Transparency International [25], хотя и сохраняет низкие оценки, за последнее десятилетие улучшил позиции благодаря антикоррупционной кампании Си Цзиньпина.
Таблица 1 - Сравнительная характеристика институциональной среды России и Китая
|
Параметр |
Россия |
Китай |
|
Политическая форма правления |
Президентская республика |
Однопартийная система (КПК) |
|
Государственное устройство |
Федерация |
Унитарное с элементами децентрализации |
|
Роль государства в экономике |
Государственный капитализм |
Социалистическая рыночная экономика |
|
Контроль над стратегическими отраслями |
Высокий (ОПК, энергетика, транспорт) |
Абсолютный (SASAC, «командные высоты») |
|
Доля госсектора в ВВП (оценка) |
35–40% |
30–35% (SOE), контроль над активами |
|
Индекс верховенства права (WJP 2025) |
0,41 (119 место) |
Данные ограничены, селективный характер |
|
Индекс восприятия коррупции (CPI 2025) |
22 балла (157 место) |
45 баллов (улучшение) |
|
Доверие населения к экономической политике |
Низкое / среднее (колеблется) |
Высокое (легитимность через рост) |
|
Роль регионов в ГРЭ |
Исполнители федеральных решений |
Фискальный федерализм, конкуренция провинций |
Источник: составлено по данным [14, 21, 25, 27]
В России низкое качество институтов подрывает доверие к экономической политике. Хотя Центральный банк сохраняет формальную независимость и политику таргетирования инфляции, периодические призывы президента к «сбалансированности» решений создают неопределенность. В Китае, напротив, многолетний экономический рост, снижение бедности (более 800 млн человек выведено из абсолютной бедности) и повышение уровня жизни обеспечивают высокую легитимность решений КПК.
Бюджетно-налоговая (фискальная) политика: структура доходов и приоритеты расходов
Глубокое различие между двумя странами проявляется в структуре бюджетных доходов. В России, по данным Минфина за 2025 год, нефтегазовые доходы составили 8,477 трлн рублей (около 23% доходов федерального бюджета). Основными налогами являются НДС, налог на прибыль (повышен до 25% с 2025 года) и НДФЛ (введена прогрессивная шкала). Тем не менее эксперты ОЭСР и национальные доклады фиксируют «высокую зависимость от волатильных сырьевых доходов». В Китае, как показано в работе Чуриловой, «основными инструментами формирования официального бюджета выступают НДС (33% всех поступлений) и корпоративный подоходный налог (19%), тогда как НДФЛ составляет лишь 6–7%». Налоговое бремя смещено с физических лиц на производственный сектор. При этом огромную роль играют неналоговые доходы регионов от продажи прав на долгосрочное пользование землей (до 20–30% расширенных доходов).
В 2025 году расходы федерального бюджета России составили 41,5 трлн рублей при доходах 37,3 трлн рублей, дефицит - 2,6% ВВП. Ключевая особенность: «траты на оборону более чем вдвое превысили социальные расходы, а их доля в общих расходах выросла почти до 33%, тогда как удельный вес социальной политики снизился до 16%» [2]. В Китае структура расходов диаметрально противоположна. По данным Чуриловой [7], «ключевыми статьями расходов остаются прямые госинвестиции в инфраструктуру (24%), прямая поддержка промышленности и субсидирование предприятий (18%), а также финансирование науки и технологий (15%) и образования (14% с упором на STEM)» [7]. Социальные расходы (пенсии, медицина, пособия) финансируются по остаточному принципу (11–15%), но их доля вынужденно растет под давлением демографического старения (табл.2).
Таблица 2 - Сравнительный анализ бюджетных систем России и Китая (2025 г.)
|
Показатель |
Россия |
Китай |
|
Доходы бюджета (центрального), % ВВП |
19,5% |
22–23% (оценка) |
|
Дефицит / профицит, % ВВП |
-2,6% (дефицит) |
-3,0% (целевой дефицит) |
|
Структура доходов (основные источники) |
НДС, нефтегазовые доходы (23%), налог на прибыль (25% ставка), НДФЛ (прогрессия) |
НДС (33% поступлений), налог на прибыль (19%), неналоговые доходы (земля) |
|
Сырьевая зависимость бюджета |
Высокая |
Низкая (индустриальная база) |
|
Доля социальных расходов в бюджете |
16% (снижается) |
11–15% (растет) |
|
Доля оборонных расходов |
33% |
5–6% (официально, реально выше) |
|
Доля инвестиций в инфраструктуру и промышленность |
15% |
24% (инфраструктура) + 18% (промподдержка) |
|
Доля расходов на науку и образование |
5–6% (совокупно) |
15% (наука) + 14% (образование) |
|
Государственный долг, % ВВП |
17% (федеральный) |
100% (официальный, скрытый >280% ВВП) |
|
Основной фискальный риск |
Сырьевая волатильность, санкции |
Долги провинций (LGFV), кризис недвижимости |
Источник: составлено по данным [14, 21, 25, 27]
Российская модель ориентирована на поддержание стабильности и финансирование оборонных расходов. Китайская модель нацелена на стимулирование предложения через субсидирование производства, технологическое импортозамещение и создание материальных активов будущего. Россия уязвима к сырьевым шокам, Китай - к кризису недвижимости и долговой нагрузке региональных инвестиционных платформ.
Денежно-кредитная и антиинфляционная политика
Банк России законодательно закреплён как орган, обеспечивающий устойчивость рубля, с приоритетом таргетирования инфляции. Основной инструмент - ключевая ставка. В 2024–2025 годах ЦБ проводил жёсткую политику: ставка удерживалась на уровне 21% (декабрь 2024), затем снижена до 20% (июнь 2025) (табл.3). Народный банк Китая (НБК) действует в системе мультимандата: стабильность валюты, рост ВВП, контроль безработицы, управляемая стабильность курса. Помимо стандартных инструментов, НБК активно использует механизм «окна внушений» - неформальное распределение квот на кредитование по отраслям. Норма обязательных резервов (RRR) является ключевым вентилем ликвидности. По международным рейтингам, Банк России занимает 27-е место по независимости, что сопоставимо с ФРС США. Формально независимость закреплена, однако на практике периодически возникают сигналы о влиянии политических соображений. Народный банк Китая, напротив, обладает крайне низкой независимостью. Как подчёркивает Чурилова, «НБК не является суверенным институтом, а официально функционирует как министерство в структуре Государственного совета КНР под жестким операционным контролем Финансовой комиссии КПК» [7].
Таблица 3 - Сравнение денежно-кредитной политики Банка России и Народного банка Китая
|
Параметр |
Банк России |
Народный банк Китая (НБК) |
|
Мандат |
Таргетирование инфляции (приоритет), поддержка финансовой стабильности |
Мультимандат (стабильность валюты, рост ВВП, занятость, управляемый курс) |
|
Институциональная независимость |
Относительная (27 место в мире) |
Очень низкая (министерство под контролем КПК) |
|
Ключевая ставка (2024–2025) |
21% → 20% (жёсткая) |
Снижение (мягкая политика) |
|
Основной инструмент |
Ключевая ставка, операции на открытом рынке |
Норма обязательных резервов (RRR), «окно внушений» |
|
Использование административных мер |
Ограниченное |
Широкое (квоты, директивное кредитование) |
|
Реакция на кризис (2022–2024) |
Резкое повышение (20%), затем удержание |
Снижение ставок и RRR, стимулирование |
|
Координация с фискальной политикой |
Периодические трения |
Полная синергия |
|
Управление курсом |
Плавающий курс (с интервенциями) |
Управляемый плавающий курс (коридор) |
|
Приоритет в 2025 г. |
Снижение инфляции |
Поддержка роста, спасение сектора недвижимости |
Источник: составлено по данным [14, 21, 25, 27]
В период глобальной нестабильности 2022–2024 годов проявилась рассинхронизация монетарных циклов. ФРС и ЕЦБ повышали ставки для борьбы с инфляцией, а НБК, напротив, снижал ставки и нормы RRR, стимулируя кредитование. Это объясняется тем, что в Китае внутренний потребительский спрос был подавлен локдаунами, а главной угрозой стала дефляция и кризис недвижимости. В России же ЦБ, наоборот, резко повысил ставку до 20% в 2022 году для предотвращения паники и оттока капитала.
Структурная политика: промышленность, инновации и конкуренция
Промышленная политика России после 2022 года сосредоточена на импортозамещении и технологическом суверенитете. Запущены новые нацпроекты технологического лидерства, ключевые направления: цифровизация, фармацевтика, станкостроение, промышленная робототехника. Основные инструменты - государственная программа «Развитие промышленности», субсидирование ставок, льготные займы Фонда развития промышленности. Китайская промышленная политика значительно более амбициозна: стратегия «Сделано в Китае 2025» и концепция «новых качественных производительных сил». Ключевые приоритеты: электромобили (EV), литий-ионные аккумуляторы, солнечные панели («Новое трио» экспорта), а также полупроводники. Инструментарий включает Правительственные фонды руководства - государственные венчурные фонды, разделяющие риски. Эффективность промышленной политики России оценивается неоднозначно: импортозамещение в фармацевтике и пищевой промышленности дало результаты, но доля обрабатывающей промышленности в ВВП значимо не выросла. Китай, напротив, демонстрирует беспрецедентные результаты: к 2025 году Китай стал крупнейшим экспортером автомобилей в мире, доля NEV в экспорте превысила 35%, в CleanTech Китай контролирует 70–80% мирового производства солнечных панелей (табл.4).
Таблица 4 - Сравнение промышленной и инновационной политики России и Китая
|
Критерий |
Россия |
Китай |
|
Стратегические документы |
Нацпроекты технологического лидерства, программа №328 |
«Сделано в Китае 2025», «Новые качественные производительные силы» |
|
Ключевые приоритеты |
Импортозамещение, станкостроение, фармацевтика, робототехника |
Электромобили, аккумуляторы, солнечные панели, полупроводники |
|
Инструменты поддержки |
Субсидирование ставок, Фонд развития промышленности |
Правительственные фонды руководства (GGF), льготные кредиты |
|
Доля обрабатывающей промышленности в ВВП |
Стабильная, без значимого роста |
Растёт за счёт высокотехнологичного экспорта |
|
Технологический суверенитет |
Цель 98% независимости по средствам производства к 2030 г. |
Успех: 7 нм чипы, лидерство в CleanTech |
|
Место в глобальных цепочках |
Сырьевой поставщик + нишевое ОПК |
Глобальный технологический гегемон в «Новом трио» |
|
Экспорт высокотехнологичной продукции |
Низкая доля |
Высокая и растущая |
|
Ограничения |
Санкции, кадровый дефицит, высокая ставка |
Санкции Запада (полупроводники), долговая нагрузка |
Источник: составлено по данным [14, 21, 25, 27]
Социальные аспекты ГРЭ: пенсионные системы перед лицом демографических вызовов
Российская пенсионная система - смешанная (распределительная + замороженная накопительная компонента) (табл.5). Основной актор - Социальный фонд России. Накопительная пенсия заморожена с 2014 года. Китайская пенсионная система фрагментирована на три кластера: базовое страхование городских работников (корпоративно-страховая), привилегированная система для госслужащих (бюджетная), минимальная социальная пенсия для неработающего сельского населения. Обе страны сталкиваются со старением населения. Россия провела реформу 2018–2019 гг. - повышение пенсионного возраста до 65 лет для мужчин (к 2028) и 60 для женщин (к 2034). Китай в 2025 году объявил план постепенного повышения (в течение 15 лет) до 63 лет для мужчин, 55–58 лет для женщин.
Таблица 5 - Сравнение пенсионных систем и демографических вызовов
|
Параметр |
Россия |
Китай |
|
Тип пенсионной системы |
Смешанная (распределительная + замороженная накопительная) |
Фрагментированная (городские работники, госслужащие, сельские жители) |
|
Основной актор |
Социальный фонд России |
Государство |
|
Пенсионный возраст (до реформы) |
60/55 (м/ж) |
60/50 (м/ж) |
|
Пенсионный возраст (после реформы) |
65/60 (к 2028/2034 гг.) |
63/55–58 (плавно за 15 лет) |
|
Год начала реформы |
2018–2019 |
2025 (объявлен план) |
|
Накопительная компонента |
Заморожена с 2014 года |
Отсутствует |
|
Ожидаемая продолжительность жизни (лет) |
73,2 |
78,2 |
|
Доля населения старше 60 лет |
22% (растёт) |
20% (быстрый рост) |
|
Соотношение работающих / пенсионеров |
Снижается |
Критическое падение |
|
Социальная справедливость |
Единые правила (кроме льготников) |
Сильная дифференциация (город/село) |
|
Основной вызов |
Дефицит пенсионного фонда |
Старение до обогащения (ловушка) |
Источник: составлено по данным [14, 21, 25, 27]
В обеих странах выбор сделан в пользу бюджетной устойчивости. Российская реформа сократила дефицит Социального фонда, но крайне непопулярна. Китайская реформа растянута во времени, что смягчает шок, но сохраняет глубокую дифференциацию между городскими и сельскими пенсионерами. По мнению многих ученых, «макроэкономическая целесообразность для модели ГРЭ Китая всегда приоритетнее текущего социального комфорта населения» [7].
Заключение
Проведённый сравнительный анализ позволяет сформулировать ряд обобщений (табл.6).
Таблица 6 -Сводный аналитический баланс моделей ГРЭ России и Китая
|
Критерий |
Россия |
Китай |
|
Адаптивность к внешним шокам |
Средняя (санкции, сырьевые шоки) |
Высокая (внутреннее производство, контроль капитала) |
|
Фискальная устойчивость |
Низкая (зависимость от нефти/газа) |
Средняя (риски долгов провинций) |
|
Независимость ЦБ и доверие к ДКП |
Среднее |
Низкое (но полная координация) |
|
Промышленная динамика |
Стагнация обрабатывающей промышленности |
Рост высокотехнологичного экспорта |
|
Социальная защита |
Выше (единая система, но бедность пенсионеров) |
Ниже (сельская бедность, дифференциация) |
|
Институциональное качество |
Очень низкое |
Низкое, но улучшается |
|
Демографическая политика |
Непопулярные реформы, низкая рождаемость |
Растянутые реформы |
|
Технологический суверенитет |
Целевой, но пока не достигнут |
Достигнут в ряде секторов |
Источник: составлено по данным [14, 21, 25, 27]
Россия и Китай демонстрируют этатистские модели, но с разной степенью эффективности и легитимности. В Китае высокая легитимность КПК позволяет проводить непопулярные реформы без угрозы стабильности. В России низкое качество институтов и коррупция подрывают доверие к политике. Российская бюджетная система остаётся заложницей сырьевой конъюнктуры. Китайская система опирается на внутреннее материальное производство, что делает её более устойчивой к внешним шокам, но создаёт риски долгов провинций и пузыря на рынке недвижимости. Банк России проводит жёсткую антиинфляционную политику, сдерживая инвестиции. НБК, лишённый независимости, обеспечивает идеальную координацию с правительством, направляя кредиты в приоритетные сектора. Китайская селективная промышленная политика оказалась исключительно эффективной. Российская политика импортозамещения пока не привела к структурному сдвигу. Обе страны приоритизируют бюджетную устойчивость над социальной справедливостью. Китай проводит реформу более плавно, Россия -резко, что вызвало долгосрочное недовольство.
Перспективы дальнейших исследований связаны с анализом адаптации моделей ГРЭ к новым глобальным вызовам: для России - постсанкционное восстановление и технологический суверенитет; для Китая - преодоление «ловушки среднего дохода» и управление долговым кризисом.
1. Вороновский И.Б. Вектор развития экологической цивилизации в КНР / И.Б. Вороновский, Т.И. Ашмарина, Ч. Цзян, Я. Сяо // Право и управление - 2022. - № 10. - С. 219-225.
2. Гродецкая В.С., Денисевич Е.И. Система государственного регулирования бизнеса в Китае // Тенденции развития науки и образования. - 2019. - № 55-10. - С. 53-56.
3. Го Л. Особенности государственного регулирования экономики Китая / Л. Го // Современные тенденции в экономике и управлении: новый взгляд. – 2015. – № 37-1. – С. 56-60.
4. Драч А.А. Модели государственного регулирования экономики в Китайской Народной Республике // Russia in the Global World. 2020. URL: https://russiaglobal.spbstu.ru/userfiles/files/16-17_4_42-49.pdf
5. Елисеев В.С. О правовой эффективности государственного сектора экономики Китая // Chiruslaw. 2023. URL: https://chiruslaw.msal.ru/jour/ article/download/165/166
6. Красова Е.В., Цзинь Я., Чжао Л. Неравномерность социально-экономического развития регионов Китая как результат устойчивого роста китайской экономики // Вектор науки Тольяттинского государственного университета. Серия: Экономика и управление. - 2016. - № 2 (25). - С. 42-49.
7. Леонова К.С. Анализ деятельности России и Китая в области устойчивого развития / К.С. Леонова. // Вопросы национальных и федеративных отношений. - 2024. - Т. 14, № 7(112). - С. 2386-2397.
8. Линь Г. Особенности государственного регулирования экономики Китая // CyberLeninka. 2015. URL: https://cyberleninka.ru/article/n/ osobennosti-gosudarstvennogo-regulirovaniya-ekonomiki-kitaya
9. Малюженко Е.В., Дмитриевская В.А. Причины успешной экономики Китая // Молодой ученый. 2017. № 1 (135). С. 226-228.
10. Полоник С.С. и др. Модель государственного регулирования экономики Китая // Электронный научный журнал. 2018. URL: https://elib.bsu.by/ bitstream/123456789/201688/1/243-250.pdf
11. Радченко, Г. С. Роль государственного регулирования в современном Китае / Г. С. Радченко В. М. Ренев // Вектор экономики. – 2023. – № 2(80). – DOIhttps://doi.org/10.51691/2500-3666_2023_2_8.
12. Сахаров А.Г., Шелепов А.В. Политика Китайской Народной Республики в сфере регулирования цифровых платформ // Вестник международных организаций. 2024. URL: https://iorj.hse.ru/data/ 2024/09/01/2121850790/8%20Сахаров_Шелепов-145-160.pdf
13. Си Ф. Формирование системы государственного управления устойчивым развитием (на примере России и Китая) / Ф. Си, А.З. Бобылева, О.А. Львова // Вестник Московского университета. Серия 21: Управление (государство и общество). - 2024. - Т. 21, № 2. - С. 20-36.
14. Филиндаш Л. В. Государственное регулирование как фактор социальной значимости индустрии культуры современного Китая / Л. В. Филиндаш // Вестник университета. – 2022. – № 8. – С. 196-202. – DOIhttps://doi.org/10.26425/1816-4277-2022-8-196-202.
15. Шао Ч. Государственное регулирование в сфере устойчивого развития: опыт России и Китая / Ч. Шао, Е. А. Мидлер // Вестник евразийской науки. – 2025. – Т. 17, № 6.
16. Хасанова Д.И. О роли государственного регулирования в реформировании и развитии экономики Китая // Вестник молодых ученых Самарского государственного экономического университета. - 2020. - № 1(41). - С. 82-84.
17. Цзя Б. Инструменты государственного регулирования международной торговли и управления лесами в Китае / Б. Цзя, С. В. Сенотрусова // Государственное управление. Электронный вестник. – 2023. – № 100. – С. 19-29. – DOIhttps://doi.org/10.24412/2070-1381-2023-100-19-29
18. Чжан Х. Роль государственного регулирования в обеспечении национальной экономической безопасности Китая в условиях глобальной трансформации / Х. Чжан // Экономика: вчера, сегодня, завтра. – 2023. – Т. 13, № 4-1. – С. 138-143. – DOIhttps://doi.org/10.34670/AR.2023.54.23.019.
19. Zhang Y. A recent regulatory storm in China: theoretical interpretation // PMC. 2023. URL: https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC10025050/
20. Rithmire M. Rule by Market: The Chinese State in Factor Markets // Harvard Business School. 2023.
21. Shaffer G., Gao H. A New Chinese Economic Law Order? // Brooklyn Law School.
22. Clarke D., Murrell P., Whiting S. The Role of Law in China’s Economic Development.
23. Yeo Y. Revisiting China’s Economic Regulatory Reform // Korean Journal of International Studies. 2012.
24. Potter P.B. Globalization and Economic Regulation in China: Selective Adaptation of Globalized Norms.
